Уполномоченный «антисемит»

109

З житомирянином Геннадієм Білінсоном досі мені не довелось познайомитися, хоча ми з ним приблизно однолітки, отож за час мого п’ятнадцятилітнього перебування в Житомирі, можливо, десь і зустрічалися 
– чи на засіданнях обласного літературного об’єднання, які вів тоді, у далеких 1980-х роках, нині покійний Валентин Грабовський, чи деінде на якихось літературних тусівках…

Ця книжка потрапила мені до рук майже випадково, але вже за якийсь час
зрозумів, що не прочитати її не зможу: легке письмо, тонкий єврейський гумор,
характерний колорит, упізнавані часові артефакти – саме той випадок, коли
книжку справді хочеться читати, а не мусиш прочитати. Пам’ятаю, щось подібне
відчував, коли читав «Рассказы по-бердичевски» Віктора Коржука – фотокореспондента бердичівської міськрайонної
газети, з яким був трохи знайомий особисто. А ще в цьому ряду – «Записки
сільського єврея» житомирянина, мого давнього колеги по журналістиці,
талановитого письменника В’ячеслава Шнайдера – такий собі «український
провінційний космос» з його містичними і колоритними сюжетами очима тутешнього
сусіда…

І, звісно ж, як тут не згадати Бабеля… Певно, і
Білінсона, і Коржука, і Шнайдера можна до певної міри вважати учнями
знаменитого автора «Одесских рассказов». Водночас, кожен з них – безперечно
самобутній автор. І, якщо сказати, що на малій батьківщині Білінсона називають
«житомирським Бабелем», то, позичивши трохи (кєц) єврейського гумору, скажу, що
це не буде таким уже й значним перебільшенням – принаймні,
для Житомира…

Нижче публікується фрагмент із книжки Г.Білінсона «7.40 по-житомирски».

 

Михайло СИДОРЖЕВСЬКИЙ

 

 

Геннадий БИЛИНСОН

 

В то время, когда социальная активность населения могла
иметь место лишь в контексте деятельности горячо любимой народом родной
компартии, дед автора, естественно, был коммунистом. Четыре класса
церковноприходской школы были его базовым образованием, но его жизненная
мудрость и его еврейский менталитет, требующий справедливости сегодня, здесь и
сейчас, создали образ коммуниста с чертами библейского пророка. Трудно
представить себе пророка, занимающего должность уполномоченного от
домоуправления по двору, который является в то же время общественным
инспектором по пожарной безопасности. Но с той же стихийной яростью, с какой
пророки говорили царям израильским о блуде и кровосмесительстве, он требовал:
от жильцов – соблюдения санитарных правил, от дворников – чистоты во дворе, от
управдома – выполнения обязательств, взятых на себя Бог знает когда под
давлением общественности в лице моего деда. Чванства и носозадирательства он не
терпел.

В
нашем доме жил доктор Комский. Он тоже был евреем. Какие болезни доктор лечил
пролетариям – история умалчивает, но гегемонизмом подзаразился, по-видимому, у
оных, исполняя врачебный долг. Одним из симптомов этой болезни было полное
нежелание мыть пол в коридоре и на лестнице, который все жильцы нашего дома
драили по очереди один раз в неделю. Доктор игнорировал общественное мнение, а
докторша, тяжело переваливаясь и тряся необъятным задом, вызывающе носила с
базара кошёлки со жратвой.

Еда
с базара, где цены были гораздо выше так называемых государственных, не
укрепляла дружбы между советским народом и его творческой интеллигенцией.

Полетели жалобы… В профком, обком, по месту работы
доктора и его жены. Доктор в этих жалобах был представлен нарушителем
морального кодекса строителя коммунизма и ниспровергателем основ. Его клеймили
позором, как недостойного звания «советского врача», и всячески поносили. Но
все инстру­менты советской системы затуплялись о твёрдость души доктора
Комского. Свою жену он к швабре не допускал.

Однажды
дед Шая одел свои серые парадно-выходные сандалии, не новую белую рубаху
кремового цвета, галстук «самовяз», шляпу «сетку» с когда-то голубой лентой и
брюки из тяжёлой стального цвета материи. Он сказал жене своей: «Комский будет
мыть коридор» и пошёл собирать народ на вече (т. е. на собрание двора). Сходка
происходила в тени неизвестной породы дерева, которое росло прямо под окнами строптивого эскулапа. Был вынесен стол и стулья
для президиума, а также лавки для личного состава. В президиуме, кроме
уполномоченного, присутствовал секретарь партийной организации домоуправления
со странной фамилией Спирчонок и просто секретарь, вооружённый чернильницей
«непроливайкой» с красной ручкой и стальным пером, которых не найдёшь теперь и
в музее. Прибыла товарищ Шевченко-Галкина. Она была членом Общества Старых
Большевиков и выполняла на всякого рода мероприятиях роль свадебного генерала.
Народ постепенно собирался, умеренно ропща. Однако не все желали присутствовать
на форуме. Одна из соседок по кличке «Валька Самошедшая» – разбитная бабёнка
лет сорока-сорока пяти, ведущая безалаберный образ жизни и работающая
крысомором в санэпидемстанции, – не пожелала почтить своим присутствием высокое
собрание, что вызвало бы отсутствие кворума. Попытка самоустранения от участия
в общественной жизни была пресечена громким окриком уполномоченного по двору от
домоуправления и, повинуясь его персту указующему, Валька Самошедшая заняла
своё место на деревянной скамейке, где её ярко накрашенные губы и
голубое-в-цветы платье зазвучали цветовым диссонансом среди серости одеяний
представителей старшего поколения. На собрании присутствовали: отставной
портной Руштельон с супругой Геней, две старухи-сестры Брандербойм, редко
трезвый литейщик Коля Алексин с супругою Нилой, директор школы Векслер,
непризнанный художник, а поэтому всегда «подшофе», гравёр-полиглот  Карасюк и его жена Майка, которая, по мнению
моего строгого деда, вела себя, как «праситутка». Были там: бывшая когда-то
польской красавицей баба Соня Пионтковская, у которой самым цензурным словом в
лексиконе было слово «сука», бытовой антисемит Куликовский, знавший о евреях
лишь то, что они сплошь пархаты, любят кушать «куррочки и мацу с кровью». Присутствовали:
чета Мартынюков, замечательная лишь тем, что оба они говорили слово «хрусталь»
как «фрусталь», а также Анька Криворучко, работающая официанткой в ресторане и
уже в силу этого, по мнению двора, имевшая отношение к разного рода разврату и
красивой жизни. Был зван доктор Комский, который, во избежание физического
контакта с плебсом, не захотел спускаться из своей квартиры на втором этаже,
где он был как бы над схваткой.

Прения по вопросу лишь вначале носили формальный характер. Страсти
постепенно накалились. Дошло до того, что один из выступавших высказался даже
так, что «товарищ Комский как бы и не может быть представителем народной
интеллигенции, и, как следствие, не может быть советским врачом, имея такое
наплевательское отношение к рабочему классу и моральным устоям Советской
власти». Доктор, почуяв запах вечной безработицы, возопел к выступающему с
высоты своего второго этажа, аки предтеча Иоанн в пустыне Синайской. Зря,
совершенно напрасно, доктор показал свою физиономию. Опрометчивость своего
поступка он понял, только когда партсекретарь Спирчонок, опираясь на молчали­вый
авторитет старой большевички, попросил его спуститься к массам. Таким образом,
враг был выманен во чисто поле, где его взяли в оборот. Ораторы сменялись один
за другим. После выступлений, уставшие и раскрасневшиеся от выполнения
гражданского долга, они отваливались от доктора, как пиявки от загривка
апоплексического пациента. Кульминацией драмы послужило выступление
Уполномоченного. Он встал, откашлялся и, дождавшись тишины, изрёк: «Доктор, Вы
– жидовская морда». Собрание зашумело, завизжало и заквакало примерно так, как
в наше время толпа реагирует на заезжую знаменитость. Супруга доктора чуть не
выпала из окна своей квартиры на втором этаже, партсекретарь, не зная, как правильно
нужно реагировать на это выска­зывание, сделал вид, что ничего не слышал.
Старая большевичка изумлённо смотрела на выступающего, не имея слов для
выражения охвативших её чувств. Снова, дождавшись тишины, Уполно­моченный
добавил нокаутирующую концовку: «И попробуйте обвините меня в антисемитизме».
Рожу стихийного антисемита Куликовского осенила улыбка придурка. Партсекретарь
взглядом искал политической поддержки у старой большевички. Бывшая польская
красавица баба Соня восторженно воскликнула: «От сука!», потому что другими
словами, как мы знаем, свой восторг она выразить не умела. Формальности были
улажены в пять минут. Было вынесено решение, подписан протокол, поставлены
подписи. Доктор неслышно ретировался на свою жилплощадь. Народ растащил лавки
по местам. Старая большевичка, поддерживаемая под руку партайгеноссе со
странной фамилией Спирчонок, заковыляла восвояси, и с тех пор докторша начала,
правда по ночам, мыть лестничную клетку, предпочитая это время суток, наверное,
из чисто романтических мотивов.

Прокоментуєте?



Передплатіть УЛГ у форматі PDF!

Передплатіть УЛГ у форматі PDF!